Кузнечный блог

Топор - посредник в жертвоприношениях народов ханты и манси

Наиболее ярко и многообразно эта сакральная функция топора проявилась в ритуалах жертвоприношения, клятвы, покаяния и гадания, призванных наладить коммуникации между людьми и духами, реальностью и ирреальностью.


Сначала о жертвоприношениях, клятвах и покаяниях, то есть каналах односторонней коммуникации по алгоритму «отсюда туда».


Надо сразу сказать, что остаётся открытым вопрос: мог ли сам топор выступать в роли жертвы?


С одной стороны, свидетельство этого есть в записках Ф.И. Страленберга о сургутских хантах, которые в 1714 г. «выставили около своих избушек длинные шесты, а на них в качестве жертвы вывесили топор, нож, стрелу, а на других – голову лошади, а также гриву с четырьмя ногами».


С другой стороны, ни К.Ф. Карьялайнен, из работы которого взята только что приведённая цитата, ни А. Каннисто – признанные авторитеты в области обско-угорских языческих верований и культовой практики – в перечнях жертвенных предметов топоры не указали, хотя эти списки достаточно пространны. Нет их и в описаниях более поздних жертвенных комплексов.


Зато топор активно использовался и используется обскими уграми при принесении в жертву оленей и лошадей. Если в обыденных случаях забой животного происходит в разных формах и разным оружием, то в ритуале жертвоприношения оно очень часто умерщвляется ударом обуха по лбу.


На заключительном этапе иногда применяются и другие предметы (например, манси оглушённого оленя бьют ещё и ножом в сердце), но первый шаг в обитель духов посланник людей делает с помощью топора. И это очень показательно: здесь сакральная функция чистого, благонесущего, приближенного к миру духов топора проявляется со всей определённостью.


Не исключено, что топор в роли инструмента жертвоприношения где-то мог стать и источником образования топонима, поскольку примеры наречения географических объектов по священным местам в Приобье известны. По крайней мере, в топонимике ханты р. Васюгана известен гидроним Эймынг-игай – Топориная речка.


Помимо жертвоприношения, связи с миром духов требовали и ритуалы клятвы. Среди них в условиях «войны всех против всех» важнейшее место занимали процедуры заключения мира. Боги и духи, как сильнейший языческий императив, тоже должны были участвовать в этих событиях, освящая их своим авторитетом и служа важным гарантом исполнения договорённостей. В такой ситуации топор не мог не стать одним из главных участников ритуалов клятвы (вспомним закапывание томагавков североамериканскими индейцами в подобных случаях).


По сути дела в юридической практике дорусских сибиряков только медвежья лапа могла сравниться с топором по уровню авторитетности и степени популярности. На рисунке 1868 г. «Мир, заключённый между самоедами и остяками после продолжительной войны» между «высокими договаривающимися сторонами» лежит топор.



Впрочем, единого механизма принесения клятвы не существовало, а значит, и роли топора были различны.


Например, у обских угров зачастую в процедуре клятвы одновременно с топором были задействованы и отдельные части медведя. Л.Н. Гондатти писал, что приведённый к клятве должен были 3 раза замахнуться топором на висящий на дереве череп. Надо полагать, после такого осквернения «хозяин тайги» не мог спустить клятвопреступнику.


Тем не менее, бессловесная форма «медвежьей присяги», наверное, показалась малоэффективной, и появилась иная – усиленная словесной формулой. Именно она и была принята на вооружение русскими служилыми людьми, которые своевременно и верно сообразили «приводить инородцев к шерти» через языческую, а не православную культовую практику.


А.Ф. Плотников описывал этот слегка модернизированный ритуал таким образом: 

«…Прежде всего, на распростёртой коже медведя клались: нож, топор и другие орудия. Затем брали нож с кожи, клали на нож кусок хлеба и подавали присягавшим со словами: «Если лестию сию клятву утверждаете, будете неверно служить…, то зверь сей отомстит вам, от него умрёте; хлеб сей и нож да погубит…».


В этой процедуре заключения клятвы топор участвует в достаточно пассивной форме, однако при мировом соглашении его роль могла быть и главной. Так, в зафиксированном у восточных ханты ритуале примирения бывшие враги вставали с топорами в руках перед жертвенником, где забивалась лошадь или корова, а затем вырубали на земле крест (как тут не вспомнить крест, вырубленный ханты на р. Вахе после изгнания оттуда ненцев?).


Иногда топор вообще мог быть единственным свидетелем примиряющихся сторон. Если не принимать во внимание снисходительность и ироничность, так часто демонстрируемые европейцами в адрес сибирских аборигенов, то «договор о мире и сотрудничестве» жителями Приобья в 1870-х гг. в передаче О. Финша и А. Брема заключался таким образом: 


«…Двое мудрецов воткнут в землю палку, повесят на неё топор, сядут подле и с серьёзным, важным видом пьют водку. …Эта церемония, называемая татибет, считается заключением вечного дружеского союза, а топор вместо клятвы символически означает, что он поразит того, кто нарушит этот договор».


Обращает на себя внимание заключительная часть этой зарисовки. Невозможно теперь выяснить источник вывода – умозаключение самих ли путешествующих европейцев, слова ли их информаторов, – но он прямо указывает на судейскую и палаческую роль топора в процедуре клятвы. Северные самодийцы тоже верили в способность топора изрубить клятвопреступника.


Скорее всего, такое понимание возникло тогда, когда изначальная роль топора как посредника между людьми и духами уже отодвинулась в тень, а более понятные и поверхностные функции судьи и палача стали доминирующими.


В мансийской «Медвежьей песне о городском богатыре» топор выведен в качестве индикатора (судьи); он выявляет нарушение клятвы, за что следует мгновенное и жестокое наказание

Говорит старик-богатырь города:

«Если правда, что убил я священного зверя,

Если правда, что убил я хранителя клятвы,

То попробуй перекусить

Железный обух моего топора.

Перекусишь – признаю свою вину».

Перекусывает старший брат

Железный обух топора,

Перетирает железо

В крупинки мелкие, как песок,

В крупинки мелкие, как пыль;

Со страшным рёвом…

Набрасывается на богатыря

И разрывает его в клочья…».


Если А.И. Якобий не ошибся в семантике виденного им ритуала, то у казымских манси в кон. XIX в. топор участвовал и в покаянии – акте, требующем безусловного контакта человека с высшими силами. В своём докладе в Тобольском музее профессор кратко представил этот ритуал в такой форме: провинившийся тихо раскачивает подвешенный над ним топор лезвием вверх и «поёт священную формулу».


Гадание, в отличие от жертвоприношения, клятвы и покаяния, представляет собою вопрос людей и ответ свыше, то есть является образцом двусторонней коммуникации по принципу «отсюда туда – обратно». Топор и здесь играл весьма важную роль, особенно в культуре обских угров. У них, например, была особая категория шаманов – гадателей на топоре и сабле. Манси называли их пенге-хум.


Сфера их метафизической практики была достаточно конкретной – выяснение причин заболевания пациента и предсказание будущего. Именно после гаданий на топоре северные ханты и ненцы приняли три важнейших решения в ходе драмы Казымского восстания 1933–1934 гг.: сначала – об отказе подчиняться советской администрации, затем – о захвате заложников, и, наконец, – о казни последних. Каждый раз устами шамана озвучивалась неоспоримая воля высших сил.


Механизм гадания на топоре был построен на идеомоторных функциях человеческого организма и известен сегодня всем фокусникам и артистам психологического жанра. Он достаточно прост: топор подвешивали либо на гвоздь в стене, либо на руку, и по его колебаниям шаман объявлял результат гадания. Любопытно замечание одного из информаторов, что для подобных действий годился не абы какой топор, а «охотничий» (он по массе меньше «плотничного»).


У северных самодийцев тоже были гадатели с помощью топора и ножа (тундровые ненцы звали их сабодэ, ненцы Обь-Енисейского междуречья – самбона). Однако их цель была иной, нежели у манси или ханты: после смерти сородича, за которой следовала обязательная откочёвка на новое место, они устанавливали контакт с покойным.


Подобный обряд гадания на топоре практиковали перед захоронением и соседи энцев и ненцев – северные ханты и манси. По тяжести поставленного на топор гроба они определяли причину смерти, последнюю волю умершего в части наследства и числа жертвенных оленей, будущее родственников.


Не исключено, что топор использовался не только при гаданиях, но и в шаманских камланиях. У ненцев отрывочные сведения об этом сохранились в фольклоре, у эвенков зафиксирован строжайший запрет касаться кому бы то ни было топора шамана.


В советский период, когда шаманские камлания оказались под жесточайшим запретом, а сами шаманы в большинстве своём репрессированы, эти ритуалы лишились своего красочного обрамления – специального костюма и бубна. Но продолжали существовать подпольно в форме гадания и лечения с помощью топора.


Так что не надо относиться к старому топору в лабазе как к отжившему свой век инструменту, место которому на складе вторчермета. У него может быть достойная в прошлом жизнь, в которой нашлось место и многотрудной работе, и общению с миром богов и духов, и защита своего хозяина от злонесущих сил, и участие в свадьбах и похоронах, и ещё многое-многое-многое… Поэтому возьмите его и принесите в музей.


Пусть он рассказывает о славном и загадочном прошлом прадедов их правнукам, многие из которых держать в руках топор, увы, уже не умеют.



Югра в историях
Made on
Tilda